«Полуденка»

Андрей Рябов по профессии журналист, а по призванию – краевед. Он убежден, что краеведение – самое интересное, что есть на свете. Увлечение историей родной Западной Сибири давно порывалось
выйти за границы публицистики. Месяц назад автор издал свою первую художественную книгу "Полуденка".

Сибиряк как минимум в пятом поколении, за долгие годы работы в газете "Новости Югры" Андрей Рябов издал несколько книг, в основу которых легли его журналистские материалы. Среди них "Югра неведомая" – об аномальных и необъяснимых с точки зрения современной науки явлениях, встречающихся в нашем округе, сборник очерков о югорчанах "Сибирская косточка" и другие издания.

"Полуденка" – первый опыт автора в любимом ныне читателями жанре фэнтези. Книга издана при поддержке депутата Тюменской областной думы Сергея Козлова.

– "Полудёнка" – старожильческое русское слово, которое использовали наши деды для обозначения горы, расположенной на полдень. Такой холм есть в Ханты­-Мансийске, у моих бабушки и дедушки там были угодья. Также называли наши предки северные увалы на слиянии Оби и Иртыша по отношению к поселкам, которые находились севернее, – поясняет Андрей Рябов. – Язык наших предков­-сибиряков был очень богат, но он уходит в прошлое вместе со своими носителями. Не стало известного краеведа, историка и журналиста Валерия Константиновича Белобородова, у него есть словарь "Слово за словом", где собраны русские старожильческие слова.

По признанию автора, он построил повесть целиком на местном материале, фольклоре и топонимике. Даже современные хантымансийцы встретят в книге знакомые названия: карча, лог МРС, ЦРМ, ОМК, Перековка. На знаменитых ханты­мансийских холмах и в старых районах города развивается фантастический сюжет повести, который насыщен реальными житейскими историями, произошедшими с автором и его знакомыми.

Кроме "Полуденки", в книгу вошли рассказы Андрея Рябова, написанные в разное время, которые также основаны на реальных
событиях.

– Я не писатель, а журналист, поэтому не могу выдумывать, – резюмирует автор.

Представляем вниманию читателей отрывок из повести Андрея Рябова "Полуденка".

…Он не был похож на привычную глазу сибирскую избу-­пятистенок, а скорее уж вызывал в голове смутные образы древнеславянских теремов, подобия которых иногда еще можно увидеть в деревнях на европейском русском Севере. Такие дома обычно встречаются в экранизациях русских сказок, в которых непременно фигурируют царь Кощей, меч­кладенец, царевна Несмеяна, Баба­яга. Кстати, последняя из вышеупомянутых персонажей как раз сейчас сидела на ступеньках высокого крыльца, опираясь на суковатую клюку, и широко улыбалась гостю…

"Полвека назад бабуле надо было сходить к дантисту", – отстраненно размышлял Софронов, разглядывая два обломка, сиротливо торчащих во рту сказочного персонажа. Он машинально потянул было с плеча карабин и тут же услышал, как где-­то рядом рассыпали по жестяному тазику горсть мелкого гороха. Оказалось, что это так смеялась здешняя хозяйка.

– Никак, с бабушкой собрался биться, Аника­воин? И не стыдно нисколь? Хи­-хи­-хи… Я тя умоляю, не тревожь эту пуляющую штуку, сокол ясный, а то не ровен час испужаюся­-обдристаюся, чё тогда будешь делать?

При этом бабуля обрадованно хлопнула себя по мосластым коленям, которые обтягивала старая дерюга, служившая юбкой. Вообще выглядела она шикарно, нисколько не уступая в колоритности милляровской героине из "Морозко".

– Ну, чего воды в рот набрал? Неужто папка с мамкой не научили здороваться со старыми людьми?

Софронов проглотил в горле комок, облизал пересохшие губы и вытолкнул из них что-­то вроде приветствия:

– Здравствуйте, бабушка…

Старуха откликнулась эхом:

– Исполать тебе, добрый молодец, гостенёк дорогой! Кстати, тебе говорили, что незваный гость – он хуже татарина? Потому таких вот странников с мушкетами я обычно ем на завтрак без соли – соль, что ни говори, вредна для дам почтенного возраста. Так не говорили? Ай­ай­ай…

До Софронова стало доходить, что местная Баба­яга, похоже, нахально валяла дурака и при этом еще получала нешуточное удовольствие от общения. Впрочем, она тут же посерьезнела и добавила металла в свой голос:

– Дак чего припёрся, чё надо? Милок, советую отвечать, коль честью спрашиваю, а то последнего молчаливого невежу я закопала в муравейник. До­о­олго кричал, болезный…

Представив себе эту картинку, Софронов поневоле содрогнулся, что не ускользнуло от пытливого взгляда вздорной старушки. Она вновь довольно осклабилась, демонстрируя непаханое поле для работы стоматолога. И поощрительно покивала – давай, мол, очисти душеньку. Действительно, стойко молчать либо скрывать правду в данной ситуации было бессмысленно. Приходилось лишь тщательно подбирать слова:

– Ульян пришел, чтобы разобраться с Мануйлой. А я – вместе с ним, за компанию.

Бабка сунула палец под платок на голове и что­-то там поскребла. Еще подождала немного, но собеседник молчал, считая исчерпанным сюжет своего анабасиса. Наконец не вытерпела:

– Хорошо, конечно, ежели человек не суесловит, но плохо, когда не хочет вежливо отвечать на вопросы бабушки. Ты уж не зли меня, сударик, не зли. Исповедуйся. И не чинись, садись вон на чурбачок, ноги-­то, поди, наломал сёдня.

Делать нечего. Вздохнув, Софронов уселся, откашлялся и начал рассказывать о своих приключениях. Поначалу излагал цепь событий в скупых словах, потом увлекся и принялся в красках описывать произошедшее за последние дни. Надо отдать ей должное – бабка оказалась благодарным слушателем. Она все время одобрительно качала головой, иногда мерзко хихикала и постоянно почесывалась в самых разных местах. Уже заканчивая свое повествование, Софронов вспомнил об Ульяне и оглянулся – почему же тот до сих пор не объявился? Бабка все поняла правильно:

– А ты не беспокойся, милок, не беспокойся. Товарищ твой тоже вступил в мой круг и теперь ходит по нему, все тебя ищет, хи­-хи-­хи. А я пока еще не решила, что мне с вами делать. Если разобраться, то на Ульяна я зла не держу, с Мануйлой ссориться не хочу и поэтому ума не приложу, как поступить. По­-хорошему, можно бы и отпустить восвояси, ага? – И она выжидательно уставилась на гостя, по-­птичьи склонив голову набок.

Кожей чувствуя подвох, Софронов осторожно кивнул.

– Так и отпусти, бабушка!

Кривая улыбка бесследно исчезла среди глубоких морщин на лице старухи. Откликнулась эхом:

– Так ведь, внучок, нужно еще и справедливость соблюсти. Око за око, зуб за зуб. Справедливо, как думаешь?

Казалось, затылок Софронова покрылся тесной ледяной коркой, которая медленно таяла и текла по спине, обжигая кожу. Он осознал: если сейчас, сию минуту, не удастся договориться с ведьмой, то вскоре от его косточек не останется даже пыли. Он тщательно подбирал слова, словно шагал по минному полю…

…Впрочем, от этих размышлений его тут же оторвал колючий старушечий локоть, чувствительно пихнувший в бок:

– Чего сидим, кого ждем? Айда в избу, поди, Ульян там без тебя как­-нибудь управится! Дурное дело – нехитрое!

Досчитав до десяти и выровняв дыхание, Софронов медленно произнес:

– Бабушка, скажи честно, а ты в молодости фехтованием не увлекалась? А то все недолгое время нашего приятного знакомства постоянно тычешь в меня чем­нибудь острым – то посохом, то своими костями…

Старушка опять хлопнула себя по коленкам и залилась мелким дробным смехом. Потом высморкалась в застиранный розовый платочек и ответила:

– Провидец ты наш… Занималась, это правда. Подожди­-подожди, щас вспомню… Как же его звали-­то, моего лихого учителя? Иван… Точно! Иван Ефимович. Со смешной фамилией Сивербрик. Эх, знал бы ты, как не хотел он брать меня в ученицы, все говорил, что не девичье это занятие – рапирой пыряться, все отбрыкивался. Хм­м, смешно звучит: "Сивербрик отбрыкивался"… До тех пор гнал девушку прочь, пока не приехала в Петербург госпожа Боголини. Она­то и попросила за меня мастера…

При этом бабкины глаза затуманились, она кокетливо склонила голову набок и непроизвольно сложила губки бантиком. Глядя на эту сморщенную куриную гузку, Софронов не удержался и фыркнул. Старушка встрепенулась и проворчала:

– Смешно ему… Конечно, глядя на то, во что я превратилась теперь, можно и похихикать. Эх, знал бы ты, балбес, как блистала я на балу у Ухтомских, где за мной наперебой ухлестывали сразу два красавца­-конногвардейца, лейб­гусар, полковник-­генштабист и князь Одоевский!

Она вдруг легко подхватилась на ноги и самым натуральным образом провальсировала по рассохшемуся крылечку древнего сказочного терема в самом сердце сибирской тайги. Это зрелище выглядело настолько сюрреалистичным, что у Софронова отвалилась челюсть. Своим высохшим, жестким, как опавшие рога оленя, пальцем старушка вернула ее на место. Позвала негромко:

– Пошли уже, мон шер. Попотчую тебя сухой корочкой. Эх, видел бы меня сейчас князь Одоевский – в гробу перевернулся бы… Как же он называл-­то меня? Вспомнила: "Дивной гурией с очами цвета мрака…" Хе-­хе-­хе… Затейник был его светлость, затейник…

Софронов слушал ее с некоторой оторопью. Если бабуля вспоминает о своих шашнях с лейб­гвардейцами, значит, к моменту Февральского переворота ей должно было быть по крайней мере не меньше семнадцати лет. Получается, сейчас ее возраст давно перевалил за сотню?! А на вид не дашь больше семидесяти… При этом Софронов поежился…