О Мастере слова замолвите слово

Со спектаклем "Братья" (режиссер Николай Сличенко) по пьесе "Песня о Сольвейг" (за неё З.К. Тоболкин удостоен Государственной премии) театр "Ромэн" гастролировал в Японии.

По повести "Жил-был Кузьма" на киностудии "Мосфильм" снят художественный фильм "Поздняя ягода".

Награжден орденом "Знак Почета", медалью им. М.А. Шолохова. Лауреат премии Ленинского комсомола, нескольких литературных премий.

Член Союза писателей России с 1975 года.

Жил в Тюмени. Умер 24 мая 2014 г.

С Зотом Корниловичем меня свела судьба благодаря его дочери, Вале Тоболкиной, с которой мы работали вместе на радио "Регион-Тюмень". С того первого знакомства часто виделись с мэтром, пока он не заболел.

Зоту Корниловичу нравился Александровский сад, где на скамейке под сенью благоухающих деревьев мы часто беседовали на самые разные темы. Политики он не любил. А разговаривать с умудренным жизнью человеком можно было до бесконечности долго.

У меня сохранилась запись одного из таких разговоров. Наверное, десятилетней давности. Беседуем дома у писателя, в его рабочем кабинете. Вся комната заставлена бесчисленным количеством книг. На столе старенькая механическая машинка. Супруга, Нэлли Викторовна, хлопочет на кухне, пообещав накормить нас борщом (он, как и следовало ожидать, оказался отменным). Ни под каким предлогом не хочет покидать деда и внимательно слушает наш разговор внучка Зота Корниловича, маленькая симпатичная и не по годам образованная Александра.

– Это моя радость ненаглядная, – усаживает Сашеньку на колени Зот Корнилович. – Назвали ее в честь прабабушки, моей мамы Александры Гордеевны. И в старшем внуке Зотушке тоже души не чаю. Они растут интересными, любопытными – словом, молодцы. Глядя на них, вспоминаешь и свое детство.

– А каким оно было? Что вспоминается?

– Да по-разному выпадало. И все же хорошее детство у меня было. Река Ук у деревеньки нашей Хорзово. Поля… У речушки название не ахти какое, но на ее прекрасных берегах много памяти осталось. Походил я по этим берегам с мамой немало. Километров за двадцать на базар в Заводоуковск. Жить-то как-то надо было. Отец, Корнил Иванович, сделал тележку с бортами. Нагружали ее картошкой, зимой, бывало, маслом, варенцом, сметаной, ну и туда, в город. Там покупали муку. Я бы не сказал, что мы голодали. Огород был, своя картошка. Вот мы с мамой и ходили в город. Она – в коренниках, я – в пристяжке.

– Вместо лошади запрягались?

– Да. Но в оглобли иногда и корову запрягали. Лошадь на вес золота была в свое время в деревне. У нас на весь большой колхоз всего восемнадцать коней числилось. Их забирали то в армию, то еще куда-то. Во время войны в оглоблях вообще корова или баба были. Вот и мы так же. Рядом с нашей деревней было много других. Колесниково и Падун – там жили переселенцы, их называли пришлыми, "расейскими". Украинцы основали за логом Одину и Большую Одину. Но особого деления по национальному признаку не было. В нашей деревне принимали всех. Жили дружно. Были казах и калмык. Казах впоследствии лошаденку купил, а калмык побирался по домам… После раскулачивания во многих местах добротные дома или развалили, или перевезли. Осиротели богатые сибирские деревни. С голоду мы не умирали, только вот одеваться не во что было. Отец так и проходил всю жизнь в одном костюме, который на каторге приобрел, на Колыме…

Многое вспоминается из детства. Мальчишками мечтали работать на лошадях. Боронить, копны сена возить да просто прокатиться. Когда не достанется тебе на покосе коня, попросишь чьего-нибудь съездить напоить, помыть хотя бы – великое удовольствие. Поле да лес – всегда радость. Грачиная роща у нас там стояла. Веселая, черным-черна от грачей. Потом, при Н.С. Хрущеве, стали пилить ее. И грачи на кладбище переселились. Они ведь тоже тишины хотят. Сами крикуны, а покой любят. Как и мы: иногда покричим попусту, а потом хочется тишины.

– Зот Корнилович, вы с Нэлли Викторовной познакомились в студенческие годы. Вместе заканчивали знаменитый и поныне считающийся одним из лучших в стране факультет журналистики Уральского университета. Все трое детей пошли по вашим стопам, все стали журналистами. А Нэлли Викторовна более тридцати лет была и режиссером, и редактором на тюменском телевидении. Ее фильмы вошли в золотой фонд телерадиокомпании "Регион-Тюмень". Нэлли-младшая – тоже режиссер ТВ, а голос Валентины Тоболкиной тюменцы многие годы слышали каждое утро по радио и очень любили ее передачи, она работала старшим редактором городского РВ, теперь в городской Думе. Сын Арсен тоже связан с журналистикой, стал телеоператором.

– Наверное, любовь к творчеству как-то передалась от нас к детям. Все они не без таланта. В основном это влияние мамы сказалось. Она их пестовала и наставляла. А Нэлёнка, жену свою единственную и неповторимую, верного друга, и сейчас безумно люблю. Я из-за нее в университетский хор пошел, где она великолепно пела. Это был замечательный и известный тогда коллектив. Мы ездили с ним в Австрию, где на Венском фестивале искусств наша капелла получила золотую медаль. Поженились на втором курсе. Стипендия была 20 рублей. По тем временам на хлеб не хватало. Кашу лопали. Я взял себе свободное посещение занятий. Работал кочегаром, слесарем, грузчиком. У нас двое ребят на курсе из шибко интеллигентной семьи были, от голода падали в обморок, теряли сознание. Говорю им: вы хоть хлеб ешьте (он в столовой бесплатно был). Потом с разгрузки с мясокомбината приду, принесу мяса или колбасы. Вот так мы и выживали.

Пришел как-то с работы, уснул на комсомольском собрании. А меня ребята в комитет комсомола избрали. Узнал про это, думаю: какая разница, избрали, так избрали. Активной общественной деятельностью никогда не занимался. Секретарь через время подходит: "Надо тебе как-то прийти на заседание комитета". Спрашиваю: "Чего мне там – делать-то?".– "Ну как, мы заседаем". "И заседайте на здоровье, – отвечаю, – а мне сегодня вагоны с цементом разгружать". Через пару недель меня все же затащили на комитет. И с издевкой заявили: раз любишь работать, возглавишь шефский сектор. За нами, мол, два предприятия: пивзавод и винзавод. Думаю, во повезло! Набрал команду. Бригада у нас вышла работящая. Мы таскали ящики. На розливе очень красивые девчонки работали. Так что на подшефные заводы всегда с лихвой набирался коллектив комсомольцев-добровольцев. Кто-то предложил стенгазету выпустить – показать, что мы там делаем. Мигом нарисовали. Концерты стали на пивзаводе давать. Короче говоря, наш сектор стал самым лучшим. Но женитьба, семья – не до комсомола уже стало. Да и роман начал писать. первый, "Припади к земле".

– Ваши пьесы ставили театры Тюмени, Тобольска, Армавира, Москвы, многих других городов. И даже цыганский театр "Ромэн" Николая Сличенко.

– И сейчас получаю известия о постановках, теперь в основном из провинциальных театров. А Коля Сличенко – прекрасный мой друг. Я писал о нем очерк. Хороший он человек, порядочный, неизбалованный и умный. Когда он в Тюмени появился, разыскал меня. Давай, говорит, пиши пьесу для "Ромэн". Я ему сказал, что про цыган знаю только то, что когда они у деревни нашей останавливались табором, после них пропадали валенки, полушубки да половики. И что, отец однажды нагнал их, отбутузил, выходил кнутом кого-то там, и ему вернули украденные вещи. А ещё сказал Коле, что есть у нас две цыганки босоногие – Файка и Зойка, они поют очень хорошо, а тебя как цыганского певца не признают. Тогда мы повздорили с ним. Но он не отступился.

Я в Переделкино в писательском доме отдыха работал над романом. Собиралась в творческую поездку в Тобольск группа писателей. Меня из Переделкино вытащил министр культуры Демичев: давай, поезжай с ними, ты всех там знаешь, отвлекись от романа, мы тебе все оплатим, а пребывание в доме продлим. Пришлось ехать. Были Гильман, Ибрагимбеков Рустам, еще кто-то. И с нами – Коля Сличенко. Тут он меня подхватил. В Тобольске его встречали как короля. Он же был на виду – на телевидении, на радио, в кинофильмах снимался. Я на какое-то время в дни торжеств решил сбежать домой. И он со мной. Сели в поезд – и в Тюмень. Приехали, а его и тут встречают: начальник управления культуры и обкомовская черная "Волга". ("Знаешь, старик, – сетует Зот Корнилович, – дома ты всегда какой-то проклятый, тебя так не встретят".). Я жил у вокзала тогда, рядом с тюрьмой, по рельсам – пять минут. И я пошел. Надоело возиться со знаменитыми, надоели эти встречи официозные. Николай кричит: "Стой! Я к тебе пойду". А у меня жена на курсах телережиссеров в Москве. Говорю: "Принять тебя нечем. Там теща и дети. Я не уверен, что смогу покормить даже". А он цыган хитрый, ухватился за меня, мол, с детьми твоими познакомиться хочу. Думаю, чаем хоть напою, ему на самолет в этот день. Приходим. У тещи моей дорогой и любимой, Елены Николаевны, чуть язык не отнялся, когда увидела популярного певца. У нас в той квартире большой коридор был, кругом самодельные полки с книгами. На нижней рукописи лежали разные. Пока я чай заваривал, он там тоже "посмотрел". Стали прощаться, а он и говорит: "Я у тебя кое-что взял".

В Переделкино я еще потом месяца два жил, попили там водки. Не получилось ни отдыха, ни работы. Я – домой. И тут звонок из Москвы: "Зот, через месяц премьера, я твою пьесу ставлю "Песня Сольвейг". Коля, спрашиваю, что твой "Ромэн" может? Только песни у костров петь да кого-то любить. У меня же она драматическая…

– И сама песня, и вся пьеса грустная. Она получила впоследствии разные премии, издана отдельно и вошла в сборники…

– Весьма грустная в ней история из жизни. Молоденькая учительница из Александровского района Томской области учила на Ямале ненецких детей в чумах, выступала против шаманов. Когда пошла получать комсомольский билет, ее нагнали в тундре, раздели и оставили замерзать на снегу. Есть там и лирика, и философия. Грустная пьеса, но и светлая. Представьте себе, Сличенко взялся за нее. В театре у него была одна русская актриса. Она как раз играла роль Маши. А Коля сыграл поклонника Маши. И прекрасно сыграл. В постановке было много завываний. Я категорически потребовал убрать их. Премьера прошла с помпой.

– Труженики земли сибирской, люди нелегкой судьбы стали не только героями ваших произведений, но и друзьями по жизни. Скажем, Герой Социалистического Труда, легендарный председатель колхоза "Большевик" Поликарп Петрович Прокопьев. Помню, вы были первым, кто правдиво и ярко написал о нем в журнале "Москва".

– Он для меня до сих пор как живой. Человек прошел войну, тюрьму. Гнобили его сколько раз. И партбилет отбирали, потому что не слушал райкомовских секретарей, не разбиравшихся в сельском хозяйстве. Чего только не перенес. Вдова его, Клавдия Дмитриевна, благороднейшая женщина, я пред ней преклоняюсь. Все было. Худо было, совсем худо было, а она всегда рядом с ним шла. И ни разу не застонала, не пожаловалась. Когда я приезжал к ним в Нижнюю Тавду, видел только добрые глаза, ее молчание. Супу наварит, поставит домашнего вина на стол. Сад у них там был у дома. Паша вино делал сам. Мы не то чтобы напивались, нет, а винцо всегда пробовали. Я звал его по привычке Павлом, так сельчане называли его. (Там, в Нижней Тавде, на здании нынешней администрации района на мраморной доске – "Поликарп", и улица названа настоящим его именем – Поликарпа Прокопьева. – прим. автора). Он видел людей насквозь. В выборе своем редко ошибался. Зуфара Ахтариева взял из института агрономом, очень умного и талантливого специалиста. Обучал, наставлял. Затем Зуфар от него наследовал колхоз (потом многие годы успешно руководил Нижнетавдинским районом. – прим. автора). Паша не был мягким человеком. Бывало, резко с кем-то говорил, кого-то выгонял. И в то же время много переживал. Помню, он как-то без голоса расплакался, слезы просто потекли. Потом – сердечный приступ. И я его уже увидел в больнице за несколько месяцев до смерти. Ничего, говорю, Паша, выпишешься, пойдем в ресторан. Он знал, что я не люблю ресторанов, шум этот, музыку, пьяные рожи. "Нет, – отвечает, – лучше в поле, в лес. Там птицы щебечут, воздух хороший, и человека услышишь, и природу". Нэлли Викторовна его очень уважала. Вообще, Паша был гениальный мужик. Может быть, мало кто знает: он писал великолепную прозу. Роман начал о жизни. Вот всем этим он мне и дорог.

– Зот Корнилович, назовите одного из любимых поэтов.

– Александр Блок. У него стихи, словно песня, как у Лермонтова. Есть божественные вещи. "Девушка пела в церковном хоре" – это же чудо!

– А самая душевная песня какая?

–"Когда б имел златые горы". У нас дома были тюремные песни да русские народные. Старенький патефон шипел, страшно вякал. Но отец, Корнил Иванович, сам певец замечательный, баритон у него был. Мама пела прекрасно. Я еще не слышал голоса Лидии Руслановой, а все песни из ее репертуара звучали в нашем доме. И "Ямщик", и "Бродяга" байкальский. У нас вся семья певучая была, и сейчас все поём – Нэлли и дети, и внуки. А Русланову я очень люблю. Талант людей настоящих в том, что он не вянет никогда и даже через трудности омолаживается. Хотя и не нужны вовсе эти испытания. Отмести бы их все. Люди бы сколько могли сделать доброго!

Так случилось, что проститься с Зотом Корниловичем мне не пришлось, я узнал о его уходе в день похорон. Для меня он остался живым.

Недавно общался с председателем Тюменского отделения Союза писателей Николаем Денисовым. Вспомнили Зота Корниловича.

– Зот был писателем-профессионалом, который работал каждый день, – говорит Николай Васильевич. – Сейчас, общаясь с литераторами, я это не вижу. Мы в своё время учились у Ивана Михайловича Ермакова, Константина Лагунова, Ивана Истомина, Ювана Шесталова, Владислава Николаева, Словолюбовой (она сейчас в Вологодской области). Это творцы, они составляли основу писательской организации, а мы подростом считались. И видели: с утра писатель – за рабочим столом. Никто до полудня ему не звонил, даже простые люди знали об этом. И Зот был из того поколения, спать ложился в десять вечера ("Коля, вечером мне не звони!"), а вставал в четыре утра! Он был деревенским человеком. А крестьянин встает до восхода солнышка. Надо корову подоить, проводить, с остальным хозяйством управиться, а в семь часов – на покос или куда-то на ферму, на колхозную работу. В таком укладе жизни и Зот вырос.

Встретились впервые мы в 1966 году, когда он, будучи радиожурналистом, пришел к нам в редакцию газеты "Ишимская правда". Познакомились. Он искал первого начальника городской милиции, которого я знал. Пошли к этому деду, а над Ишимом разразилась гроза, ливень с градом, ураганный ветер ломает ветки с тополей. Но Зот – целеустремленный, дошли. Он на катушечный магнитофон "Репортер" записал этого ветерана, спрашивает: "Может, еще кого подскажешь?". Говорю, подскажу: полного кавалера высшего военного ордена царских времен, Георгиевского, который в деревне Киселевке живет. Этот офицер служил командиром артбатареи, как-то пришел в редакцию в фуфайке, когда распахнул ее, на военной рубашке – три креста святого Георгия и медаль Георгия первой степени (Золотой Крест первой степени он хранил отдельно). Зот был в восхищении от встречи с этим героем, который получил один орден из рук главнокомандующего великого князя Николая Николаевича (дяди Николая Второго). Рассказал Зот, как ходил с ним на Ишим сети проверять. Так этот георгиевский кавалер, крепкий старик, высоченный, лодку на спину водрузил и на кручу береговую принес: мол, никогда лодку у воды не оставляет. Зот выдал в эфир о нем радиоочерк.

– В 1972-м я работал в "Тюменской правде",– продолжает Денисов,– взялся редактировать "Тюмень литературную". Получаю письмо от Зота. Читаю – да это же художественный рассказ о деревне! Ставлю в первый номер. А новое издание курировал главный редактор "ТП" Николай Яковлевич Лагунов, он спрашивает: что будет? Отвечаю, мол, тот, тот, тот и Зот Тоболкин. Он – как, это же радиожурналист, газетчик!? Возражаю – это настоящая, хорошая проза! Тот: ну, смотри сам!

…Потом слышу – Тобольский театр поставил пьесу Тоболкина "Геологи", она прогремела. Затем Тюменский театр ставит еще одну пьесу. Они пошли по всей стране.

Более тесно стали общаться с Зотом, когда ему дали квартиру на улице Пермякова в конце семидесятых, а позднее я получил – на улице 30 лет Победы. Я год нигде не работал (членам Союза тогда стаж засчитывался), вышли три мои книги, на хлеб хватало. Как-то вечером прихожу к нему. Он ставит початую бутылку водки на стол и одну рюмку. Спрашиваю: почему одну? А он – я же работаю! И я, говорю, тоже, давай уберем её до времени. Тогда у Зота был очень плодотворный период. Пьесы его ставили одну за другой во многих городах страны, в Чехии, Японии, ещё где-то за границей. Стала выходить его проза отдельными книгами. Зот влился в этот рассвет деревенской прозы, когда печатались Астафьев, Шукшин, Абрамов, Белов, Носов, Распутин.

Да, пьесы Зота Тоболкина ставили на разных площадках Советского Союза – от Калининграда до Камчатки. В Тюмени и Москве люди ломились на его спектакли. Аплодировали стоя, не хотели расходиться, особо эмоциональные рыдали. А книги, выходившие тиражами более 100 тысяч, было не достать. Было время, когда люди любили читать и понимали, что такое настоящая литература, настоящее слово.

– Николай Васильевич, когда я разговаривал с Зотом Корниловичем, казалось, общаешься с мудрецом, по-философски относящимся к жизни, и при том – с чувством юмора.

– Да всё в нем было. Это был человек, одаренный литературным талантом от природы. Но этого мало, надо было ещё и работать. Что-то переделывать. Например, роман "Припади к земле" Зот писать начал ещё в студенческие годы, а когда закончил! Он трудился кропотливо над каждым произведением. Был мастером!

– И останется навсегда великим русским писателем.