Николай Глебов: «Спасти геологоразведку — вот это и будет подвиг»

Человеческая судьба изобретательна. То закручивает жизнь в ровные спирали, то несёт тебя по прямой, то трясёт по ухабам… Иногда она предоставляет человеку ШАНС. Не всем, правда. Там, наверху, видимо, хорошо знают внутренние ресурсы каждого из нас. И если решат, что человек годится на большее, обязательно направят к нему своего посланника.

Так случилось и с Николаем Дмитриевичем Глебовым. Знаменитый на всю область буровой мастер легендарной краснознаменной Главтюменьгеологии прошел в своем деле классический, что называется, путь: от рядового геологоразведки до Героя Социалистического Труда. А судьба к нему явилась в образе абсолютно незнакомого ему "мужика". К Коле Глебову он подошел, когда ничем не примечательный колхозный паренек в раздумье стоял у городской доски объявлений, пытаясь решить самый что ни на есть прозаический вопрос: куда пойти работать?

Повторно судьба предъявила Глебову уже куда более весомые доводы: устроила ему встречу с самим Юрием Эрвье…

Но до этого была — жизнь. Большая семнадцатилетняя жизнь, вместившая в себя многое.

Крестьянские каникулы

На будущий год Николаю Дмитриевичу исполнится 80 лет: он у нас постарше области-юбилярши! Не склонный философствовать, он тем не менее задумчиво прерывает нашу беседу. Говорит: "Когда живешь — не задумываешься, а сейчас вот столько вопросов накопилось… И на многие ответа не найти".

Он родился в небольшой деревушке Одина в Челябинской области. В семье четверо детей — он "посередке". Мама — доярка в колхозе ("уходила в 5 утра"). Отец воевал на Курской дуге, сапёр, вернувшись с фронта по ранению в 1943-м, сразу же стал председателем колхоза ("уезжал из дома затемно, возвращался, когда мы, ребятня, уже спали"). Теперь ему кажется, что он так мало знал родителей. Мало говорили, да и некогда было разговоры разговаривать: "Жили как все — очень тяжело".

"Отдаю должное уважение порядочности папы, — говорит Глебов. — Вот он председателем был, а чтобы привезти домой что-то из продуктов — никогда. Так что мы, как все, и лебеду ели, и лук полевой… Ни разу не слышал, чтобы мама хоть слово упрёка отцу сказала. Она очень добрая была, мама. И очень застенчивая… Жалею, что корней своих не знаю. Знаю только, что все бабушки-дедушки — из крестьян".

В первый класс он пошел, когда началась война. Учился плохо. Убегал из школы. Домашняя работа по хозяйству, в огороде была куда важнее. Мама — она была неграмотной — строго спрашивала с сына, готовы ли уроки. И верила на слово… Летом шестилетний Коля — опять же, как все, — работал в колхозе. На вполне мужских тяжелых работах. Такие вот "каникулы".

Маленький Глебов мечтал: вырастет — и станет шахтером: в кино они выглядели героически. Вырос — и отправился в Тюмень поступать в железнодорожное училище. Не взяли по зрению — слабо различал цвета. "До сих пор, — смеется, — ягоды в траве могу легко пропустить". Вернулся домой. Парня поставили пастухом, телят пасти. Пас, конечно, но продолжал попытки найти дело по душе.

"Как-то занесло меня из деревни в Ялуторовск. Стою у горисполкома — объявления читаю. А там написано: идет, мол, специальный набор в тюменскую школу ФЗУ, на буровых рабочих… Подходит какой-то мужик, спрашивает: "Интересуешься? Хочешь поехать туда?" Я говорю: "Меня из колхоза не отпустят". – "А сам-то хочешь? Тебе сколько лет?" Колхозному пастуху Глебову было тогда 17. "Не уходи никуда, — сказал мужик. — Подожди меня".

Он подождал. Мужик сводил его сфотографироваться, а потом сделал ему паспорт ("В колхозе ни у кого паспорта не было! Поэтому и не уехать было никуда"). Мать — отец к тому времени уже умер от фронтовых ран — была счастлива: сын перестанет быть "крепостным". Найдет свою судьбу.

Судьбоносный суслик

В общежитии на Минской в Тюмени (здание это снесли в прошлом году) их проживало 100 человек. Физика, математика, геометрия… Затем технология обработки металлов, бурения скважин. Как всё это было далеко от его колхозного прошлого… И очень интересно. Он, не видевший в жизни техники мощнее трактора — впервые увидел буровую установку!

Практику проходили в Коркино Челябинской области. И там — он считает, ему очень повезло — он "своими глазами увидел Эрвье". Знаменитый тюменский гасконец работал тогда в челябинской нефтеразведке. Проезжая мимо буровой, на которой как раз и работал молодой практикант Глебов, Рауль-Юрий Эрвье увидел возмутительное. Вместо того чтобы отдать себя производственному процессу, трое — бурильщик, дизелист и какой-то парнишка — гонялись за сусликом!

"А этот суслик, — смеется, вспоминая, Глебов, — залез в трубу, там трубы на земле лежали, я по трубе шарахнул, он выскочил, я за ним — а за мной бурильщик с дизелистом… Эрвье вышел из машины, подошел к Глебову: "Эт-т-о что за отношение к работе?!" Усовестил, видно, на всю оставшуюся жизнь.

Второй раз он встретился с ним уже в его рабочем кабинете. До этого увидел приказ за подписью Эрвье: он, Коля Глебов, направлялся на работу в настоящую буровую бригаду… в должности бурильщика! "Я спасовал. Я тогда сильно испугался. У нас ведь потом через помбура надо было пройти, чтобы, скажем, бурильщиком стать. А тут сразу — на тебе!" Он отказался ехать, тогда-то Эрвье и вызвал его. Глебов скромно встал у дверей длинного, как вагон, кабинета. "Почему отказываешься ехать?" — "Не могу бурильщиком. Не уверен в себе…"

И тогда Эрвье, встав из-за стола, произнес слова, которые, наверное, и послужили вчерашнему пастушку подлинной путёвкой в жизнь.

"Зато я в тебе уверен. Собирайся", — жестко сказал он. И Глебова — единственного из 12 ребят-практикантов — по личному распоряжению Эрвье в срочном порядке направили на курсы бурильщиков. И так же быстро направили потом на работу в Берёзово. Он не помнит название теплохода, на котором они шли от Тюмени. "Помню только, что шли за льдом. Идем — а лёд нас обгоняет…" На этом "ледоколе" Глебов продвигался к делу своей жизни. Шёл 1956 год.

"Ледокол" до Берёзово

Начальником нефтегазоразведочной экспедиции в Берёзово был Быстрицкий, еще одна знаковая фигура тюменской геологии. Глебов попал в бригаду по испытанию скважин. И сразу почувствовал на себе гигантскую ответственность этой работы. Чувство, которое у людей, по-настоящему, навсегда связавших себя с геологоразведкой, с годами только крепнет.

Север удивил белыми ночами ("Ночь, а кругом светло, люди ходят!"). И какой-то безбашенной отвагой, отличавшей многих. У него, к примеру, в вахте была такая Римма Быкова — единственная в экспедиции (если вообще не единственная) женщина-верховой! Тот, кто знает особенности этой "должности" — поймет…

Он сразу почувствовал себя "состоятельным человеком": с зарплаты обязательно посылал матери деньги — в колхозе невиданные…

Работал с удовольствием, чувствуя, что не ошибся в жизни, нашел своё… и часто с благодарностью вспоминал Эрвье. Уже потом он, Глебов, уже человек с именем, поедет в Москву, в министерство, с каким-то "отчётом по пятилетке". Эрвье тогда был замминистра геологии. Глебов явно с волнением вспоминает: "Там была площадка такая… фотографии развешены. И какой-то седой человек их рассматривает. Я подошел… до чего же похож! Говорю тихо: "Юрий Георгиевич…" Он резко обернулся: "Коля!" Крепко так обнял меня. Смотрю: у него слёзы навернулись на глазах. И он быстро ушел… А я вспоминал, как он меня тогда, в Коркино, отчитал за нерешительность… Очень хотелось догнать его. Сказать, что правильно он тогда со мной…"

Первый орден Ленина Николай Глебов получил в 1968 году. Второй — в 1975-м, вместе со Звездой Героя Социалистического Труда. Орденоносные вехи перечислять легко. А вот о том, что стоит за ними — трудно рассказать. Автору этих строк повезло: работал корреспондентом в "Тюменском геологе" — многотиражке Главтюменьгеологии. Имел возможность наблюдать мощную империю до эпохи распада и полного уничтожения. А главное — спасибо газете — повезло множество раз побывать в буровых бригадах. Когда особо везло — случалась непогода. Тогда можно было на законных основаниях тормознуться в бригаде: ждать вертолета и разговаривать с людьми. И сколько же удивительных человеческих историй было услышано, когда первые — полуофициальные — беседы о плане, о метрах проходки, о соцсоревновании — были уже позади… К слову, портреты Николая Глебова не сходили со страниц нашей замечательной многотиражки. Привычный вид: каска (если честно, редко видела, чтобы их носили на буровой, когда рядом не было проверяющих или журналистов) и прямой, хмуроватый взгляд бывшего деревенского подростка без паспорта…

Между прочим, знаете, как он, бурильщик, стал буровым мастером? Почувствовал, что может уже большее… пошел на почту и отбил телеграмму Эрвье: "Юрий Георгиевич, хочу быть мастером!" Начальник экспедиции вызвал: "Едешь на курсы в Тюмень". На курсы опоздал — дня два только и позанимался. И пошел на экзамен. Кому заходить первому? "Ты все равно не учился, иди первым!" Вытянул билет. Ему предложили сесть и готовиться. Он удивился: зачем? Задавайте вопросы!

Потом ждал в коридоре. Из аудитории вышел экзаменатор, пожал руку Глебову: "Поздравляю с должностью бурового мастера!"

Успеть забуриться

В Тарко-Сале он приехал буровым мастером — на аварийную скважину. В бригаде — никакой дисциплины. "Утром приходишь на вахту — дизелиста нет. Где?! Только что был! А он на вертолет сел и улетел за "горючим". Вертолеты военного образца летали тогда чуть не круглосуточно…" До забоя оставалось метров триста, и эти триста метров бригада не могла пройти уже месяц. "Побурят-побурят, а завтра с этой же отметки начинают!" За метры же проходки тогда спрашивали ой как строго. Он тогда задумался: как быть? Для начала решил разделить "работяг" и "разгильдяев". Первым объяснил: три человека в бригаде "мутят воду". Перевоспитывать некогда: не пионерский лагерь, скважина аварийная, с "сюрпризами". Будем гнать из бригады. Так и получилось. Бригада изменилась на глазах. И никаких "экспедиций за горючим".

Идею соревнования бригад — социалистического, разумеется! — он тоже внедрял по-своему. Без битья в грудь, без трибун, без казенных призывов, скорее, с крестьянской хозяйственной сметкой. По соседству с его буровой вышкомонтажники смонтировали новую установку. Там уже и оборудование опробовали, и раствор завозить начали… И Глебов предложил своим: давайте поделимся: часть людей здесь, часть — на новую вышку. Главное, рассчитать силы, время смен, чтобы все, так сказать, по технике безопасности. Они так и сделали. И как-то утром на планерке экспедиционное начальство сильно удивилось, получив сводку по бурению с "безымянной" еще скважины: кто-то набурил почти 200 метров! Они вышли в передовики. "Ход конём", — смеется Глебов.

Ставку он сделал на молодежь. Даже на тех, кто еще никак не успел проявить себя в "буровицком" деле. Присматривался к людям основательно. И — школа Эрвье! — не боялся доверять. Знаменитые глебовские комсомольско-молодежные бригады гремели на весь главк. Сегодня можно сколько угодно, как говорится, спорить "о терминах": партия-рулевой, комсомольцы-формалисты, идеология заела. Но Глебов относился к приставке "комсомольско-" с лёгкостью: важнее приставка — "молодежная". Молодой азарт, молодые амбиции. Бытовых трудностей — а жизнь на Севере только из них и состояла — никто не боялся. А они там, в райкоме, пусть себе рисуют свою отчетность…

Еще одна "фишка" была у мастера Глебова: никакого хлама на буровой! Никаких брошенных труб, разлитого по территории раствора. К жесткому порядку он приучал всех: буровиков, операторов, коллекторов, повара в том числе. Балки должны были стоять "по линеечке", баня — "с иголочки". Народ если и роптал поначалу, то потом всё это неизменно одобрял. А кому не понравится: поработал как человек, помылся как человек. И получил как человек — уважаемый, рабочий. Словом, действовала "система Глебова" безотказно.

Звезда обязывает!

Бригада Глебова бурила глубокие скважины — таковыми тогда считались и "трёхтысячные". Когда на каком-то из этапов бурения возникли серьезные технологические трудности, связанные с давлением на скважине, у них пошли споры: что делать дальше? Тогда они получили радиограмму от Эрвье: "Ответственность за дальнейшее углубление скважины возлагаю на бурового мастера Глебова". Похоже, он был навсегда зачислен учеником в его Школу… Со скважиной они справились. Хотя самому "укротителю фонтанов" Григорьеву пришлось навестить строптивую скважину. К слову, сегодня в Тарко-Сале, говорят, из нее потихоньку "берут нефть" — на нужды тех же котельных… После, в Уренгое, Глебов бурил уже более глубокие скважины: почти "шеститысячник", и без аварий: был опыт, был азарт.

Спрашиваю Николая Дмитриевича: "А вот как в кино любили показывать: нефть хлещет, народ радостно этой нефтью умывается. Такой любимый киношный штамп… У вас такого не было?" Он иронично улыбается: "Умываться дома надо…" Вообще чувствуется, Глебов по жизни умел отделять дело — от помпы, это дело сопровождающей. "За производственные успехи главк награждал передовиков, — вспоминает Глебов. — Один раз выделили пять легковых автомобилей на бригаду, другой раз — семь. А взяли машины только двое: и денег лишних не было, да и к машинам никто особо не рвался".

Когда ему предложили поработать в Мозамбике, он сказал: "Только вместе с моими ребятами". Взял две вахты — одну из Уренгоя, другую из Горноправдинска.

Когда Звезду Героя Соцтруда получил, спрашиваю, что в жизни изменилось? "Ну что… Одеваться пришлось аккуратнее. Выглядеть же надо было…"

Когда вышел на пенсию — мучился поначалу: "Не поверите, каждую ночь буровая снилась. Каждую".

Он категорически не принимает день сегодняшний: убежден, что отношение государства к геологоразведке можно квалифицировать как "особо тяжкое". Говорит: да, чтобы тюменская геологоразведка достигла тех высот, каких она достигла, нужен был подвиг — ежедневный, будничный. Чтобы вернуть хотя бы часть ее былой мощи — нужен будет подвиг посерьезней. Пришло время понять: уничтожая геологоразведку, мы уничтожаем будущее России. Не больше — но и не меньше.

Николай Глебов: "Пришло время понять: уничтожая геологоразведку, мы уничтожаем будущее России. Не больше — но и не меньше".